• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: любимое (список заголовков)
21:06 

Синоптик

Вечная тебе память, Анечка.

Водкой поминать нельзя, поэтому я буду поминать тебя твоими стихами.

 

15 век. Микеланджело Буонаротти
руками Бога месит каррарский мрамор
хрупкие пальцы входят в него, как в масло
зовет обедать флорентийских мальчишек мама
он слышит ее – голос женщины, чуть уставшей,
которая пахнет рагу и отсутствием ласки
и слышит мрамор и слышит, как рядом в храме
Христовой крови требует Сованаролла
разлилось солнце – мальчишки хлынули к маме,
и вспомнилось вдруг ворчание Гирландайо –
его учителя, великого мастера фресок….
и вдруг привиделось, то, что предвидеть сложно:
папский плащ, звуки торжественной мессы
и кардиналы под сводом какой-то капеллы
расписанной так, что сердце от вопля стынет,
но он отгоняет эти безумные мысли,
он месит мрамор, как женщины месят тесто
в его мозгу качается, как коромысло
мир, который напрягся за миг до жеста..

***
Вязкий воздух наматывается на локоть, как карамель
Всклокоченный ветром локон, шанель
номер пять-шесть-семь, сколько хочешь
номеров шинелей, изъеденных молью ночи,
раздробленных огнями пунктиров и червоточин,
наполненных си-бемолью и другими звуками,
которые невозможно выразить, идентифицировать, записать –
мы двигаемся по касательной, нам нравится прикасаться,
почти не двигаясь, не дыша
спасенья – нет, так как некого здесь спасать
и не от кого, и само спасенье
внушает скорей не радость, а опасенье
быть спасенным – значит, быть пойманным,
связанным обстоятельствами, обязательствами,
обольстителями и облигациями
а мы свободны
нас нет

***
и в каком-то
новом облике
мы проснемся
на кораблике
ты намного
тверже облака
там, где негде
падать яблоку

 

© Анна Яблонская

 


@темы: внутренняя начинка, любимое, поэтико, цитаты, вырванные из контекста

04:39 

Синоптик
"Новый дозор" осилен.

+ Штерн

+ Пьянкова

 

что-то меня понесло на старую добрую фантастику...


@темы: внутренняя начинка, жизнедеятельность, любимое, хрень

23:49 

Синоптик

"Евангелие от Тимофея" / "Клинки Максаров". Ю.Брайдер, Н.Чадович.

Как-то давно я зарекался не читать фэнтези, потому что этого фэнтези вокруг - как грязи. Это как любовные детективы, только в фантастике. Но вот только можно ли отнести эти две книги к фэнтези? На самом деле, не более, чем Стругацких. Конечно, до Стругацких Брайдер с Чадовичем не дотягивают, сюжет особой оригинальностью (поначалу) не отличается, но кроме сюжета, есть над чем подумать.

Обе книги входят в серию мира Тропы. В чем суть? Суть проста до безобразия. В некоторых местах Земли существуют внепространственные переходы в другие миры: в Гималаях, озере Лох-Несс и др. Через них к нам проникают жители параллельных миров. Земляне специально отыскивают такие переходы. Через них в другие миры засылают людей, обладающих неприметностью, которые сойдут за коренных жителей в любом из миров - контактеров. Через такой переход контактер Артём попал в Вершень — мир гигантских деревьев-занебников. У каждого занебника есть множество ярусов, а на каждом из ярусов по несколько ветвяков. Соприкасаясь между собой, ветвяки образуют целые континенты. В этом мире Артём пытается разгадать тайну Тимофея, Письмён и Настоящего Языка, становится ненадолго властелином Вершени и получает от местных богов оперативное задание - начать своё путешествие по Тропе - миру, лежащему поперёк всех остальных миров - к мифическому миру-истоку. Нафига? А вот этого пока не понять. Сквозь философию первой книги - философию деспотизма и крепкой власти - продирался с трудом, а точнее, собирал ее по каплям в течение всего произведения. Умные мысли есть, но обдумывать их на досуге пока не доводилось. После "Евангелия" отложил на какое-то время книгу, но осмыслить все прочитанное как-то не складывалось. Поэтому вскоре принялся за вторую.

"Клинки Максаров" с первых страниц показались интереснее. Концепция мира, в котором нет светил, и смена дня и ночи, смена сезонов года происходит спонтанно, по неведомым никому причинам, которые абсолютно никто не может предугадать, мне понравилась. В мире могут в любой момент наступить Ночи. Причем их несколько - есть Желтая, есть Синяя, есть самая страшная - Черная. Ночи называются по цвету, в который окрашивается небо при ее наступлении. Самый страшный сезон в этом мире - Лето. Летом горящая раскаленная лава уничтожает абсолютно все живое вокруг, и люди вынуждены спасаться в криогенных камерах... Спасаясь от Лета и спасая обреченную на погибель местную девчонку, Артем попадает в страну Максаров - жестоких воинов, мастерски занимающихся к тому же ужасной евгеникой. Каждый из Максаров в сто раз хуже самого страшного антихриста...

Образ девчонки меня конкретно впечатлил. Маленькая и хрупкая девственница, в которую Артем влюбляется по пути, превращается сначала в насмешливую дерзкую девчонку, потом - в искусную и не знающую устали любовницу, готовую предаваться блудным утехам годы напролет, а потом - в милое и романтичное создание, счастливое рядом с Артемом. А Артем все это время пытается разгадать её загадки, которых - бесчисленное множество.
Столь хорошо прописанного образа умной-проницательной-не-такой-как-все-другие-женщины я в фантастике еще не встречал. Поневоле экстраполирую её образ на Дашу. Они чем-то неуловимо похожи, но чем?...

В общем-то, в книге - где-то около середины - можно найти ответ на этот вопрос. Но ответ очень неоднозначный.

А продолжение сюжета вообще выбивает из седла.
Девчонка оказывается Максаром. Жестоким, ненавидящим, расчетливым, но - в отличие от всех других Максаров - любящим. ненависть и любовь переплетаются в ней ужаснейшим образом, и она тысячу раз убивает Артема, переделывая его в кровавой лаборатории, делая его хоть на ступень ближе к себе.
Но и это еще не все. Теперь ей предстоит убить в поединке своего деда, а потом - отомстить отцу, злейшему из Максаров. Но вы думаете, она добрее? Да ничуть. Просто она считает себя достойнее. Просто так положено - из каждого рода Максаров выживает только один - сильнейший.
В итоге - ни много ни мало - она беременеет от Артема, правда до рождения сына не доживает, погибая в поединке с папашей. Папаша тоже заканчивается при этом. Но кровавые лаборатории Максаров позволяют сохранить плод. Сынок рождается и - оппа - сбылись пророчества - появился на свет настоящий местный антихрист - Губитель Максаров!
Умирая, девчонка признается Артему, что любит его, и в итоге он валит из этого мира, оставив здесь "лучшие моменты своей жизни". Да уж, что может быть "лучше" 97-процентной концентрации зла, зла, зла ко всему живому, ждавших его в этом мире.

Книга в целом производит неизгладимое впечатление на мою чуткую и ранимую поэтическую душу.

Хотел было сказать "Брайдер-Чадович пишите есчо!", но они оба уже, оказывается, умерли. Брайдер в далеком 2007-м, а Чадович почти ровно год назад - 21 января 2011. На три дня раньше Анечки Яблонской, светлая ей память...

Но десять книжек по "Тропе" ребята успели написать.
Осталось прочесть еще восемь, и если они на таком же уровне, то Брайдер с Чадовичем круто потеснят Лукьяненко и Булычева (до Стругацких все-таки не дотягивают) в моем собственном пантеоне совфантастики!


@темы: любимое, рецензии, фантастика

02:33 

Синоптик
Здесь можно жить, забыв про календарь,
глотать свой бром, не выходить наружу,
и в зеркало глядеться, как фонарь
глядится в высыхающую лужу.

© Иосиф Бродский

@темы: цитаты, вырванные из контекста, поэтико, любимое

19:06 

Синоптик
Я никогда не видел такого яркого и при этом осеннего заката. Все небо затянуто тучами, сплошная серая пелена. Идет дождь и над городом небольшая туманная дымка. А на западе, там, где садится солнце, небольшой просвет. Солнце уже почти спряталось, но его лучи окрасили примерно треть затянутого тучами неба в неповторимый, просто нереальный цвет - ярко-светло-желтый, оттенка желтеющих, но еще не поблекших листьев акации. Цвет настолько яркий, что слепит глаза, и постепенно в зените переходит в туманно-серый. А на востоке, прямо напротив этой феерии, огромная радуга. Цветовая гамма просто нереально красивая. Черт, впервые в жизни я пожалел, что умею передавать увиденное только словом, а не кистью.

@темы: любимое, другой мир, симферопольская мозаика

02:00 

Синоптик
Катя шикарна. Давно хочу выучить этот текст наизусть. Надеюсь, услышу его завтра вживую.

и из новых писем нет ничего
если пишут - то конечно не вам
моё горло разошлось бы по швам
если были б эти швы у него
потому что в моём горле живут
рыба-кит и рыба-меч - вот вам крест
у них дом есть, а вокруг дома - лес
на рассвете рыбы песни поют
так и жили - что вдохнул - тем и сыт
чешуя блестела чёрной слюдой
но в воскресенье подавилась слюной
и тихонько умерла рыба-кит
голубы глаза и рот приоткрыт
она столько знала слов - хоть пиши
но слова её любили душить
и конечно же сдалась рыба-кит.
а за ней ушла на дно рыба-меч
потому что когда даже с мечом -
солнце жжет так больно и горячо
если с вами на дно некому лечь.
и из новых писем нет ничего
а и есть - то конечно не мне
солнце греет спящих рыбок на дне
солнце выжгло и меня заодно

© Катя Мазаева

@темы: внутренняя начинка, любимое, цитаты, вырванные из контекста

11:12 

Синоптик
28.09.2011 в 21:12
Пишет Rowana:

Лужи будто бы нарисованные мелками.
Дворник метет под ноги листву акаций,
Люди садятся в автобусы, чтобы опаздывать и толкаться.
Утренний город вздрогнет под каблуками,
Но все равно сумеет не расплескаться.

URL записи

Шикарно. Осенне. И как-то очень по-киевски, хотя автор живет в Одессе.
Сижу в поезде, интернет лагает, ноут практически разряжен, телефон - тоже, за окном - дождь и настоящая, моя любимая осень. Чертовски рад, что поехал. В Симферополе бы просто загнулся от рутинных будней.

@темы: любимое, путевые заметки, цитаты, вырванные из контекста

15:52 

Синоптик
C "Каштановым домом" - сплошной детский сад. Ладно, будь что будет, съездим туда в первый и в последний раз.
Интернет все так же ужасен, как никогда.
Жизнь в принципе ничего хорошего из себя не предствляет. С каждым днем все окружающее меня более и более бесит. Хорошо, что есть субботы и воскресенья, если бы не они, я бы вообще уже уехал отсюда куда-нибудь.
Купил себе Антологию сучукрлита. Хоть чем-то надо отвлекаться.
И Чупу подарили. Не могу удержаться, чтобы не процитировать любимое, про осень:

Эта погода вяжется вокруг шеи, как будто жгут,
словно галстук - тугой и яркий,
и район наводнен героями из "Триумфальной арки" Ремарка,
которые только и делают, что бездельничают и безнадежно пьют,
и этих людей мне ничуть не жалко,
как ни капли не жалко этих минут,
потраченных на примитивный маршрут -
от фастфуда и до фастфуда,
особенно, когда замечаешь, что листья еще не жгут,
но похоже, что скоро будут.

(с) Олексій Чупа

@темы: жизнедеятельность, любимое, хрень

10:49 

Джон Маверик - Ночь непрощения

Синоптик
Весь день накануне температура держалась около нуля. Ни тепло, ни холодно, а мерзко и липко. Гриппозное мутно-лиловое небо ежилось в ознобе и отхаркивало на опавшую листву игольчатую мокроту. Белое на золотом — красиво. Но Эгон знал, что ночью, ближе к утру, выпадет настоящий снег — глубокий, хрусткий, как свеженакрахмаленная простыня — и заботливо укроет город вместе со всеми его обидами и грехами.
Потому что эта ночь — особая, и просыпаться после нее надо если не обновленным, то хотя бы чуть-чуть другим.
Он потоптался у калитки, пытаясь просунуть руку в узкую щель почтового ящика. Ключик недели две как потерялся, но Эгон все никак не мог заказать новый. «Завтракайте вместе с Мартиной Штратен», — интимно шепнул ему в ухо мужской голос и смущенно прокашлялся. «Сам завтракай, недоумок, — буркнул Эгон, — в шесть часов вечера», — и переключился на «Гельзенкирхен Лайв». Его тут же окутало, закружило, поволокло, точно конфетный фантик по тротуару, переливчатое облако восточной музыки. Цимбалы, флейты и еще какой-то инструмент с грустно-пронзительным звучанием. Привычка слушать радио в наушниках осталась у Эгона с юности, но если раньше он выискивал в эфире молодежные программы, то теперь ловил все подряд — болтовня незримых модераторов и диджеев заглушала его собственные невеселые мысли и творила сладкую иллюзию дружеской беседы. Они казались удобными собеседниками, эти радиоголоса — забавляли и развлекали всякими прибаутками, но не лезли в душу, не задавали мучительных вопросов, не стыдили, когда что-то выходило вкривь и вкось. А главное — их можно было в любой момент включить или выключить.
Музыка резко оборвалась, и женщина-диктор — своя, гельзенкирхенская, он помнил ее по имени Марта Беккер — бодро произнесла: «А теперь по просьбе Морица Кухенберга мы передаем песню для его бывшей жены Ханны Кухенберг. "Дорогая, я приду к тебе на чашечку кофе. Готовься"». Последнее слово поневоле прозвучало угрозой, но экс-супруга, наверняка, не испугалась. Ночь непрощения — это не ночь страха.
Эгон ухмыльнулся. Он знал чету Кухенберг, что не удивительно — в маленьком городке многие знают друг друга. Мориц и Ханна жили как кошка с собакой и расстались очень плохо. Когда, как не сегодня ночью, им встретиться за чашкой кофе?
Эгон сбросил куртку в прихожей и прошел в мастерскую. Он тоже собирался в гости, но сначала надо было выбрать подарок. Вернее, решить, какой из двух — тщательно и любовно выточенных, отполированных до лоска. Две собаки — одна еловая, светлая, сидит на задних лапах, сложив передние, как ладони во время молитвы. Этакий четвероногий ангел, только без крыльев. Другая — из мореного дуба — лежит, свернувшись кольцом и опустив морду на распушенный хвост. Эгон закончил выпиливать их на прошлой неделе и понемногу готовил для подарка — каждый вечер, когда на смутном изломе дня и ночи небо над Вельзенкирхеном белело, просвечивая первыми звездами, он ставил фигурки на подоконник и, пока те наливались призрачным сиянием, садился рядом и вспоминал. Это стало чем-то вроде ритуала — напитать подарок тем, что не можешь обобщить в словах. Жизнь — длинная, со множеством потайных чуланов и закоулков, и каждый не опишешь, не объяснишь. И вот, когда до ночи непрощения оставалась пара часов, Эгон почувствовал, что фигурки готовы и готов он сам.
Скульптуры ждали его, как дети. Обнаженные дриады с фонариками в руках, высокие, в полчеловеческого роста кенгуру, садовые гномы всех мастей, жирафы с тонкими пятнистыми шеями. Пастушок, играющий на дудочке... Пока один. Если получится продать, Эгон наделает таких еще. Почти все фигуры выструганы из мягкого дерева — липы или ольхи — из цельного куска, иногда со светлыми или темными вставками. Для отделки он брал сосну, яркую и солнечную, кружевной клен, маслянисто-коричневый дуб, золотисто-лимонный барбарис, розовый ясень, красноватые акацию или карельскую березу, темно-красную вишню или волнистую, с легким фиолетовым оттенком сирень.
Слушая вполуха нестройный речитатив — песню для Ханны Кухенберг — Эгон двинулся по мастерской, здороваясь с каждым своим питомцем. Он чувствовал себя хирургом, который осматривает больных, нуждающихся в нем, доверенных его скальпелю. Некоторые были уже здоровы, то есть совершенны.
Эгон обошел круг и остановился перед двумя собаками. Музыкальная передача кончилась, началось традиционное интервью. Известная молодая журналистка из Дюссельдорфа беседовала с пожилым учителем гельзенкирхенской начальной школы. Вопросы были глупыми, а ответы — сдержанными. Скучно, но все-таки лучше прошлогодней проповеди с ее набившим оскомину «возлюбите врагов».
— Скажите, герр Фредерик, — суетилась молодая женщина, и ее бестолковое нетерпение то и дело прорывалось в голосе визгливыми, прыгающими нотками, — почему такой обычай? Все мировые религии предписывают людям прощать друг друга — христианство, иудаизм, вот, у евреев даже есть такой день Йом Кипур, когда все извиняются друг перед другом за причиненные обиды. А у вас, в Гельзенкирхене — ночь непрощения. Почему так?
— Не каждый готов признать свою вину, — спокойно ответил Фредерик, а Эгон, одобрительно хмыкнув, погладил лежащую собаку. Он мог бы поклясться, что та шевельнулась в ответ, настолько живой, плотной и осязаемой казалась льющаяся по его пальцам — прямо в древесные капилляры — ненависть. — И не все можно простить. Наверное, и не все нужно...
— Что нельзя простить? — спросила журналистка, и Эгон, улыбаясь, представил себе тонкую улыбку старика-учителя.
— Разное бывает. Иногда мелочь, глупость какая-нибудь, что уж больно глубоко врезалась, иногда сломанная жизнь. У кого как. И это непрощенное камнем лежит на сердце и мучит человека. Вот, как совесть, мучит, только совесть — это когда ты сам собой не прощен. А если другой — тогда обида. О ней хочется сказать, но всякие условности не дают: стыд, страх, приличия... Ночь непрощения — это праздник истины. Ночь, когда можно откинуть условности.
«Легко сказать — откинуть, — подумал Эгон, — когда ты их с первым глотком воздуха впитал. Я к этому много лет шел, к сегодняшней ночи». Положив черную собаку на верстак, он принялся заворачивать ее в хрустящую желтую бумагу. Собачий ангел грустно наблюдал за ним. «Ничего, друг, ты мне тоже пригодишься», — подмигнул ему Эгон.
— А подарки? — наседала дотошная радиодива. — У вас принято дарить друг другу, вернее, враг врагу, — Эгону показалось, что она усмехнулась своей шутке, — маленькие предметы... Довольно необычная традиция.
— Через действие слова обретают плоть. Лучше подарить, чем, например, ударить.
— Наверное, такие дары приносят несчастье? Как... — журналистка запнулась, подбирая слово. По интонации чувствовалось, что она озадачена, — … амулеты, только наоборот.
— Несчастье? — переспросил старик, озадаченный ничуть не меньше, но отнюдь не странной метафорой. — Кому? Нет, что вы! Вовсе нет.
Они явно не понимали друг друга.
Эгон со вздохом выключил радио и снял наушники. Тут же в стиснутых пустотой висках разлилось онемение и неприятный зуд — словно голову со всех сторон обложили ватой. Тишину он не любил — разве что лесную, переливчатую, напитанную трелями птиц, всплесками и шорохами. Но в безмолвии постигался смысл, и фрагменты мозаики складывались в картины. Эгону нужно было собраться с мыслями.
Запеленав деревянную фигурку, как младенца, и прикрывая ее полой куртки от холодного ветра, он вышел на улицу. Городок выглядел безлюдным, и в то же время как-то неуловимо копошился за сдвинутыми занавесками, сетчатыми заборами и закрытыми ставнями. Проплывали свечные огоньки в чердачных окнах. Скользили по стенам обращенных к дороге домов чьи-то тени, взгляды и голоса. Путь предстоял неблизкий — за два квартала, потом через мост за городской автобан и дальше по склону холма в нижний город, туда, где жили люди побогаче Эгона. Пока он шел, совсем стемнело. Нижний город был освещен лучше верхнего и сверкал празднично и ярко, точно рыночная площадь перед рождеством. Горели желтые фонари. Во многих садах поблескивали дымчато-лунные «светлячки» на солнечных батареях. В полуголых ветвях яблонь и густых кронах вечнозеленых кипарисов мерцали — похожие на вплетенные в девичьи косы ленты — гирлянды разноцветных лампочек. Холодало, и по краю тротуара начал намерзать тонкий сахарный ледок.
Эгон остановился перед ажурными металлическими воротами, за которыми возвышалась — ему хотелось сказать «вилла» — но на самом деле это был просто большой добротный дом. Именно такой, в котором пристало жить уважаемому человеку, политику, без пяти минут мэру Гельзенкирхена.
«Ну, насчет мэра — это ты загнул, — шевельнулась под полой куртки деревянная собака, уперлась ему в бок жесткой мордой так, что стало больно. — Преувеличиваешь. Выдаешь нежелаемое за действительное».
«Нет, не преувеличиваю, — возразил Эгон, радуясь, что подарок обрел дар речи. — Йохан сможет. Ему везет, потому что все его любят».
Брат сам вышел ему навстречу в шелковом тренировочном костюме и тапочках на босу ногу. Поеживался и потирал руки, все такой же грузный, слегка мятый, будто спросонья или с похмелья, по-медвежьи сильный и неуклюжий. Он казался вдвое массивнее худого, суховатого Эгона, хоть тот и был выше почти на полголовы. И — удивительное дело — эта неуклюжесть и уютная, как бы домашняя помятость сразу, исподволь и ненавязчиво, располагали к себе.
— Ну, брат, заходи. Рад, очень рад... А мои все разбрелись — жена к соседке, дочка к подружке побежала. Сам знаешь, что за вечер сегодня. Эх, посвежело... Да ты проходи, замерз небось? Весь дрожишь.
Эгон криво улыбнулся.
— Да, промозгло.
Они прошли через темную прихожую в уютно освещенный зал. В декоративном камине трепетал иллюзорный огонь — красно-оранжевый лоскуток, бьющийся в потоке воздуха. Эгону было неловко за влажные следы на полу, но разуваться он не стал, да и Йохана, судя по всему, мало беспокоил слегка подмоченный ламинат.
— Ну, брат, давай по маленькой? Мне много нельзя — давление, но чуть-чуть для здоровья полезно.
— Не надо, я не хочу, — замотал головой Эгон, но Йохан уже разливал по стопкам ароматный яблочный шнапс.
— Так что, за встречу? Редко ты заходишь. Совсем меня забыл, брат, нехорошо. Да ты садись, — пригласил Йохан и сам опустился в кресло у стеклянного столика, лицом к поддельному камину. — Дешевка, конечно, но что-то в этом есть. Успокаивает.
— А ты? — Эгон сел, неловко стиснул в ладони холодный стаканчик. — Не забыл? Я, собственно, зачем пришел... Вот, подарок тебе, — он никогда не отличался красноречием, а тут и вовсе словно язык обжег, и теперь тот, больной и вялый, ворочался во рту, и слова получались такие же вялые и больные.
Йохан поставил стопку и посмотрел на него, как в детстве, по-особому, чуть склонив голову набок. Этот прозрачный взгляд, который Эгон много лет назад называл «рентгеновским», как будто говорил: «Ну? Продолжай... Да что ты можешь сказать? Я и так вижу тебя насквозь».
— Вот, — повторил Эгон и, раскутав собаку, протянул ее брату.
— Ну и ну! Да ты настоящий художник, — похвалил Йохан. — Как ты их такие делаешь? Живая, ей богу! Вот-вот проснется и залает. Открой секрет, а?
Он ощупал подарок, скользя подушечками пальцев по гладкому дереву, как слепой или человек, который не верит своим глазам, и снова выжидательно склонил голову. «Ну?»
— Я не могу тебя простить, — начал Эгон и сухим языком облизал пересохшие губы, точно наждаком по ним провел. — Я никогда тебе не прощу («ну, помоги мне, спящая собака!»), что ты был всегда самым лучшим... любимчиком в семье... а я — как бы пасынком, не родным. Нет, погоди, — сказал он быстро, заметив протестующий жест Йохана, — дай договорить. Не перебивай меня, это не принято. Тебя любили и тобой гордились, а я всем мешал. Я был ничем не хуже тебя, но тебя хвалили за успехи в школе, а мне только снисходительно кивали, тебе покупали лучшие вещи, а я донашивал за тобой, меня наказывали за любые провинности, а ты...
— Конечно, не хуже. Разве может один человек быть хуже другого? Но, Эгон, ты заблуждаешься. Я понимаю тебя. Детские обиды, они иногда самые крепкие, но ты неправильно смотришь на вещи. Мама любила нас обоих, а отец... ну, отцы всегда гордятся старшими сыновьями. Наверное, это неправильно, но...
— Помнишь, тебе было семь лет, а мне пять? — спросил Эгон. — Я нарисовал солнышко в твоей школьной тетрадке.
— В учебнике математики. Зеленым фломастером.
— Пусть так. Ну и что? Да сколько он стоил, этот учебник, десять марок? А меня за это солнышко заперли в чулан, на весь день, — Эгон поежился — от воспоминаний детства веяло холодной сыростью, запахом плесени и темным, невыносимым ужасом, как из того чулана. Он отхлебнул шнапс и скорчился в глубине кресла, обхватив себя руками за плечи. — Я несколько часов подряд молотил в стены, кричал, плакал... кажется, даже молился, по-своему, по-детски... а потом просто лежал на земляном полу и представлял себе, что умер.
— Да ты там минут сорок пробыл.
— Нет, целый день. Думаешь, я мог забыть? А когда меня выпустили, все стало каким-то другим. Небо, трава... как будто с них тряпочкой стерли глянец. Знаешь, на что это похоже? Как будто я так и не сумел выйти полностью, и часть меня осталась сидеть в чулане.
Алкоголь не согрел и не опьянил, но приглушил мысли. Эгон затих и присмирел, глядя на иллюзорный огонь. Но лежащая на коленях у Йохана деревянная собака не молчала — продолжала вспоминать.
Материнская нелюбовь подобна проклятью — жестокому, бессмысленному и страшному. Эгон всю жизнь чувствовал себя проклятым. Он так и не научился, как его брат, ловить золотые мгновения — те замаскированные под случайности шансы, которые предлагает человеку судьба. Он всюду приходил слишком поздно, когда его не ждали, и уходил с пустыми руками. Он так и не успел сделать предложение любимой девушке — его опередил Йохан. Пока брат учился в университете на юриста, потом делал карьеру, Эгон брался то за одно, то за другое, искал себя, да все никак не получалось. Менял профессии, переучивался, то кровельщиком был, то садовником. Вот так тянуло его то ввысь, то к земле... Четыре года работал лесником. Именно тогда Эгон заметил, что дерево само ластится к рукам, словно просит освободить, придать форму. Он мог подолгу рассматривать и гладить упавший ствол или почерневший, корявый пень — так долго, что начинал видеть запертую в нем нежно-золотистую душу.
Сперва Эгон увлекся столярным искусством — все, что касалось дерева было для него искусством, не ремеслом. Потом занялся художественной резьбой. Переоборудовал часть доставшегося от родителей дома в мастерскую. Резные фигурки охотно покупали. Много денег это не приносило — о богатстве Эгон не смел и мечтать, ведь есть такие люди, которым суждено всю жизнь оставаться бедными — но на еду и всякие мелочи хватало. Так начался их творческий симбиоз — Эгон освобождал дерево, а дерево освобождало его глубинный, тягучий и горький, как смола, талант.
И Бог бы с ним, с более успешным братом — у каждого своя доля, если уж на то пошло — да засело в груди мелкой щепочкой этакое странное, сосущее чувство, которое Эгон стыдился назвать по имени. Пустыми зимними вечерами память вокруг этой занозы воспалялась, начинала свербить и гноиться, и Эгону делалось не то чтобы больно, но как-то безнадежно-тоскливо.
Вот о чем вспомнила спящая собака. Йохан поблагодарил ее легким кивком, потрепал по жесткой холке и повернулся к Эгону.
— Эх, ты, — вздохнул укоризненно. — Руки у тебя, брат, золотые, а сердце завистливое.
Эгон неловко поднялся.
— Мне пора, пожалуй, а то сейчас твои вернутся. Неудобно будет, если поймут, зачем я приходил.
— Ступай, ступай, — Йохан накинул куртку и проводил его до ворот. — Заглядывай иногда, не чужие ведь... и, знаешь что, давай уже, выходи из чулана.
Снег падал хлопьями. Эгон медленно брел по нарядной, пушистой как будто, улице, опустив голову и комкая в кармане ненужную обертку от подарка. Горло железным кольцом стиснула обида — так, что каждый вдох приходилось с трудом заталкивать внутрь, а каждый выдох буквально выдавливать из грудной клетки. Опять брат произнес нужные, правильные слова, которые Эгону никогда не удавалось подобрать.
Но понемногу — от свежего воздуха, от неторопливой размеренной ходьбы — ему стало легче. У фонаря, в желтом конусе света, стояли двое детей — школьник и школьница. «Маленькие. Первый-второй класс», — отметил про себя Эгон, замедляя шаг.
Он услышал, как девочка сказала:
— Я никогда тебя не прощу, за то, что ты на контрольной...
«Не дал списать что ли? — улыбнулся Эгон. — Или списал?» Конец фразы растворился в морозной тишине, в тихом скрипе снега под ногами, в ровном дыхании ночного города.
«Простишь, милая, — думал Эгон. — Жизнь такая длинная и подлая... А бывает и наоборот — щедра до неприличия. И милости ее — как подарки в ночь непрощения. А контрольная — это ерунда. Пара лет пройдет, и забудешь... А может быть, и нет».
Ему стало тепло, и он вынул руки из карманов, расстегнул куртку. Снег теперь казался клочьями синтепона, вытряхнутыми из разорванной подушки.
«Руки у тебя золотые...» — повторял Эгон слова брата, по-новому, с уважением, разглядывая свои тонкие, все в мелких ранках и царапинах пальцы. Он чувствовал, что наконец-то, сможет простить — если не Йохана, то хотя бы себя самого. Дома его терпеливо дожидался собачий ангел.
За ночь улицы до самых окон завалило снегом. Первые солнечные лучи — розоватые спросонья — удивленно блуждали по мягким пуховым холмикам, силясь угадать в них кусты, скамейки, урны, детские качели и горки. Невыспавшиеся люди, чертыхаясь, откапывали свои машины. Город сверкал белизной, сиял и улыбался, как девочка, идущая к первому причастию.

© Copyright: Джон Маверик, 2011

@темы: любимое

11:38 

Синоптик
27.08.2011 в 13:37
Пишет Rowana:

Этот город пропитан морем, водой насквозь:
Открываешь глаза, с ресниц собирая соль.
Этот город, как морок, ветреное лассо,
Остается на коже, крутится у волос.
В этом городе теплый воздух в руках дрожит,
Мелкий дождь за час превращается в водопад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

Этот город ласково тянет меня на дно,
Он целует в висок, ударив меня под дых.
В этом городе слишком много морской воды,
Этот город слишком большой для меня одной.
Ночью в городе даже звезды - почти ножи,
Здесь и радость, и горе быстро идут на спад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

В этом городе небо с синего в голубой
Тает, струится, сливается с горизонтом,
Где Черное море кажется бирюзовым,
Этот солнцем нагретый город - сама любовь.
В этом городе я просыпаюсь всегда с тобой.

URL записи

@темы: любимое

17:50 

Синоптик
Перечитал в старом блоге стихо Бродского, которое я постил год назад, в прошлом августе.

Я сильно изменился за этот год. Год нахождения в подвешеном состоянии не прошел даром. Я научился идти к цели до конца, я научился смиряться с преградами и расстояниями - внешне, а внутренне - искать пути преодоления их. Теперь я воспринимаю этот стих совершенно иначе.

Бродский. Август
(1996)

Маленькие города, где вам не скажут правду.

Да и зачем вам она, ведь всё равно -- вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди -- река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят",
прямо пропорционален отсутствующей толпе.


@темы: цитаты, вырванные из контекста, любимое, внутренняя начинка

11:56 

Синоптик
Сегодня родились Александр Грин и Сергей Жадан.
Кому бы пришло в голову их сравнивать? Но эти строки Жадана почему-то напоминают мне Грина:

От уличного дождя сбегая в аудитории,
в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза;
щедрой рукой время зачерпывает из своих водоемов
и сыплет в твои ладони
горсти моллюсков и улиток,
метеоритов и речных камней.

Когда-то все вокзалы моего города в эту пору
останавливались, словно будильники
с тысячей ослабевших пружин;
спрятавшись под небо,
летевшее с двумя светилами,
будто человек с двумя сердцами,
рыжеволосые девчонки, державшие сумерки на кончиках языков,
пели песню, в которой, будто в угле,
было много старого оружия, одежды и истлевших тарантулов;
и с холма, где заканчивался город,
видно было железную дорогу,
которой добирались домой рабочие.

Сколько огня, сколько слез, сколько угля
выгорело в легких, парусах, которые натягивались
в шахтерском поселке.
Зачем, скажи, небо собирает все свои лакомства,
товары и светила
и, повернувшись, исчезает за холмом?

За каждый невидимый выдох измученных за ночь мотыльков,
за каждого из сирот, которые каждое утро складывали постель, словно парашюты,
за каждый из кларнетов в твоем горле, которые не дают тебе просто дышать,
превращая голос в тень, а джаз в болезнь,
заплачено нашей жизнью.
Держись ко мне ближе. Вынесенный в заголовок,
опыт встанет, как строительные леса,
крепя нестойкие еще детские легкие
проводами и мелом.

И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали. Лишь посмотри —
сквозняки гуляют от границы до границы
и неразорвавшимися бомбами во тьме лежат вокзалы
и ночные одинокие экспрессы, будто ужи в озерах,
плавают во тьме, всплескивая хвостами,
вокруг твоего сердца.

@темы: любимое, поэтико

12:46 

Глория Горе - Д.Б.

Синоптик
Лето. Джазовки. Песни из девяностых.
Вечный титаник. Советский пустой балкон.
На тебя смотреть-как будто сдирать коросты
Не смотреть-вообще нарушать закон.
Вечер. Маршрутки прожаренные до стекол.
Темные вишни. Персики на развес.
Я становлюсь темнее багровых свекол
Когда вижу море твоих невест.
Джем из малины. Юбка смешным горошком.
Тихий район. Пригородная черта.
Мне бы не о тебе помечтать немножко
Но не получается ничерта.
Кофе. Халва. Мешочек сухой лаванды.
Знаешь, я в ту же самую лезу степь.
Даже не степь. Гималаи, Везувий, Анды
Пропасти, реки, смертельных препятствий цепь.
Я повторяю мои к тебе монологи.
Это ведь не влюбленность – чистейший плен.
Я готова любую пройти дорогу,
Чтобы читать стихи у твоих колен.

@темы: поэтико, любимое

00:25 

Владимир Маяковский - Еще Петербург (1914)

Синоптик
Рост читал сегодня вперемежку себя и Маяковского.
Одно из стихотворений особенно запомнилось - если бы не нашел в инете сейчас, был бы на 100% уверен, что это Ростовское, а не Маяковское.

***
В ушах обрывки теплого бала,
а с севера - снега седей -
туман, с кровожадным лицом каннибала,
жевал невкусных людей.

Часы нависали, как грубая брань,
за пятым навис шестой.
А с неба смотрела какая-то дрянь
величественно, как Лев Толстой.

@темы: любимое

21:30 

Вера Полозкова - Черный блюз

Синоптик
Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?
Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.
Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.
А смысл жизни – так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.
Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.
Но еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.
Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.
Все идти и думать – когда, когда, у меня не осталось сил.
Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.
Разве только врать себе «все не зря», когда будешь совсем стара.
И еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся – неодет.
И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.
И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого – вовсе нож.
Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.
Перебои с цикутой на острие пера.
Нет, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Еще рано – еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.
Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.
Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.
Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.
Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.
Да, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.
Это ты все бегаешь и кричишь – но, ребята, это же – это страшное наебалово и абсурд.
Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей.
И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.
Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра.
И поэтому тебе, девочка, не пора еще.
Вот поэтому тебе все еще не пора.

@темы: любимое

Горизонтальное положение

главная