• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:57 

Синоптик
Ненавижу киевстаровский интернет. Аська работает через раз, контакт или не работает совсем, или пускает на страницу входа, и при попытке зайти редиректит на нее же. Форма восстановления пароля не работает. Скоты, блять, когда вы уже обанкротитесь

@темы: академия долбоебизма

23:14 

Синоптик
Ссука, чертов киевстаровский модем. В контактик не заходит, хоть апстену убейся

@темы: академия долбоебизма, хрень

18:36 

Синоптик
Симферополь похож на прокуренного подростка,
который лепит осень из пластилина, воска,
серой дождями выстиранной погоды,
любви. И лужи, как корнеплоды,
растут на грядках дорог, прижимаясь к небу,
и плавятся под колесами. Где бы не был
ты, возвращаешься в отсыревший дом. Свой зонтик,
мокрый, коричневый, выжимаешь, как будто ломтик
переспелого, чуть раздавленного апельсина,
и небо стекает на пол слюною псины,
страдающей водобоязнью. Ты смотришь в спины
Соседей,зацеловывающих компьютер,
И понимаешь, что приснопамятный Мартин Лютер
Был прав, говоря, что любовь - это то, что
Запрещает слова и речи.
Запрыгивает в окно промокшей кошкой
осенний, пристальный, длиннохвостый вечер.
Завтра тебе, наверное, будет легче.

@темы: стихи

14:54 

Синоптик
Мне нужно читать, читать, читать Бродского. Еще больше. Кажется, я начинаю переходить на новый уровень в текстах - пока ничего нового не пишется, но мыслей просто горы. И не хочется их заканчивать, хочется оставлять неоконченными, как у Бродского. Надоело писать по-Москаленковски, с ударными строчками в конце текста. Теперь хочется попробовать писать по-Бродски, когда окончание столь внезапно и на первый взгляд нелогично, что ты поневоле думаешь - как? как можно на этом заканчивать стих? А потом до тебя доходит.

В качестве эксперимента поменял местами (по давнему совету Семашиной и исходя из теперешних своих соображений) катрены местами в "Август безнадежнее ракового больного..."
Получилось довольно забавно.

Вечером будет известно по поводу зала, удается ли нам сократить эту статью расходов на фест. Дай-то Бог.

@темы: внутренняя начинка, жизнедеятельность, поэтико, хрень

14:29 

Синоптик
По Симферополю ездит маршрутка с надписью на лобовом серебряными буквами "Rich". И увидел я ее сегодня именно в тот момент, когда закуривал очередную одноименную сигарету.

@темы: хрень

12:52 

Синоптик
Ехал в троллейбусе две остановки 40 минут. Ощутил себя в осенней Москве.
Наконец-то дождь. Настоящий осенний ливень. Промок, радостен, доволен.

@темы: жизнедеятельность

18:55 

Синоптик
Как непривычно использовать ВСЮ полезную поверхность экрана своего телефона. И как, оказывается, дешево по себестоимости его починить. Цена ремонта "по знакомству" - 150 грн. Мне починили по себестоимости деталей - 18.90 грн. Бизнес, епта

@темы: жизнедеятельность, академия долбоебизма

10:57 

Синоптик
Ночью снился очень плохой сон. Слава Богу, что к Москве не имеющий никакого отношения.
Сегодня все решится с квартирой, скорее всего.
Выучил уже две трети любимой поэмы Бродского "В Англии".
И, кажется, я потерял свой модем. И это очень большая печаль.
Записи коротки и отрывочны, коротко о главном.

@темы: жизнедеятельность, хрень

10:49 

Джон Маверик - Ночь непрощения

Синоптик
Весь день накануне температура держалась около нуля. Ни тепло, ни холодно, а мерзко и липко. Гриппозное мутно-лиловое небо ежилось в ознобе и отхаркивало на опавшую листву игольчатую мокроту. Белое на золотом — красиво. Но Эгон знал, что ночью, ближе к утру, выпадет настоящий снег — глубокий, хрусткий, как свеженакрахмаленная простыня — и заботливо укроет город вместе со всеми его обидами и грехами.
Потому что эта ночь — особая, и просыпаться после нее надо если не обновленным, то хотя бы чуть-чуть другим.
Он потоптался у калитки, пытаясь просунуть руку в узкую щель почтового ящика. Ключик недели две как потерялся, но Эгон все никак не мог заказать новый. «Завтракайте вместе с Мартиной Штратен», — интимно шепнул ему в ухо мужской голос и смущенно прокашлялся. «Сам завтракай, недоумок, — буркнул Эгон, — в шесть часов вечера», — и переключился на «Гельзенкирхен Лайв». Его тут же окутало, закружило, поволокло, точно конфетный фантик по тротуару, переливчатое облако восточной музыки. Цимбалы, флейты и еще какой-то инструмент с грустно-пронзительным звучанием. Привычка слушать радио в наушниках осталась у Эгона с юности, но если раньше он выискивал в эфире молодежные программы, то теперь ловил все подряд — болтовня незримых модераторов и диджеев заглушала его собственные невеселые мысли и творила сладкую иллюзию дружеской беседы. Они казались удобными собеседниками, эти радиоголоса — забавляли и развлекали всякими прибаутками, но не лезли в душу, не задавали мучительных вопросов, не стыдили, когда что-то выходило вкривь и вкось. А главное — их можно было в любой момент включить или выключить.
Музыка резко оборвалась, и женщина-диктор — своя, гельзенкирхенская, он помнил ее по имени Марта Беккер — бодро произнесла: «А теперь по просьбе Морица Кухенберга мы передаем песню для его бывшей жены Ханны Кухенберг. "Дорогая, я приду к тебе на чашечку кофе. Готовься"». Последнее слово поневоле прозвучало угрозой, но экс-супруга, наверняка, не испугалась. Ночь непрощения — это не ночь страха.
Эгон ухмыльнулся. Он знал чету Кухенберг, что не удивительно — в маленьком городке многие знают друг друга. Мориц и Ханна жили как кошка с собакой и расстались очень плохо. Когда, как не сегодня ночью, им встретиться за чашкой кофе?
Эгон сбросил куртку в прихожей и прошел в мастерскую. Он тоже собирался в гости, но сначала надо было выбрать подарок. Вернее, решить, какой из двух — тщательно и любовно выточенных, отполированных до лоска. Две собаки — одна еловая, светлая, сидит на задних лапах, сложив передние, как ладони во время молитвы. Этакий четвероногий ангел, только без крыльев. Другая — из мореного дуба — лежит, свернувшись кольцом и опустив морду на распушенный хвост. Эгон закончил выпиливать их на прошлой неделе и понемногу готовил для подарка — каждый вечер, когда на смутном изломе дня и ночи небо над Вельзенкирхеном белело, просвечивая первыми звездами, он ставил фигурки на подоконник и, пока те наливались призрачным сиянием, садился рядом и вспоминал. Это стало чем-то вроде ритуала — напитать подарок тем, что не можешь обобщить в словах. Жизнь — длинная, со множеством потайных чуланов и закоулков, и каждый не опишешь, не объяснишь. И вот, когда до ночи непрощения оставалась пара часов, Эгон почувствовал, что фигурки готовы и готов он сам.
Скульптуры ждали его, как дети. Обнаженные дриады с фонариками в руках, высокие, в полчеловеческого роста кенгуру, садовые гномы всех мастей, жирафы с тонкими пятнистыми шеями. Пастушок, играющий на дудочке... Пока один. Если получится продать, Эгон наделает таких еще. Почти все фигуры выструганы из мягкого дерева — липы или ольхи — из цельного куска, иногда со светлыми или темными вставками. Для отделки он брал сосну, яркую и солнечную, кружевной клен, маслянисто-коричневый дуб, золотисто-лимонный барбарис, розовый ясень, красноватые акацию или карельскую березу, темно-красную вишню или волнистую, с легким фиолетовым оттенком сирень.
Слушая вполуха нестройный речитатив — песню для Ханны Кухенберг — Эгон двинулся по мастерской, здороваясь с каждым своим питомцем. Он чувствовал себя хирургом, который осматривает больных, нуждающихся в нем, доверенных его скальпелю. Некоторые были уже здоровы, то есть совершенны.
Эгон обошел круг и остановился перед двумя собаками. Музыкальная передача кончилась, началось традиционное интервью. Известная молодая журналистка из Дюссельдорфа беседовала с пожилым учителем гельзенкирхенской начальной школы. Вопросы были глупыми, а ответы — сдержанными. Скучно, но все-таки лучше прошлогодней проповеди с ее набившим оскомину «возлюбите врагов».
— Скажите, герр Фредерик, — суетилась молодая женщина, и ее бестолковое нетерпение то и дело прорывалось в голосе визгливыми, прыгающими нотками, — почему такой обычай? Все мировые религии предписывают людям прощать друг друга — христианство, иудаизм, вот, у евреев даже есть такой день Йом Кипур, когда все извиняются друг перед другом за причиненные обиды. А у вас, в Гельзенкирхене — ночь непрощения. Почему так?
— Не каждый готов признать свою вину, — спокойно ответил Фредерик, а Эгон, одобрительно хмыкнув, погладил лежащую собаку. Он мог бы поклясться, что та шевельнулась в ответ, настолько живой, плотной и осязаемой казалась льющаяся по его пальцам — прямо в древесные капилляры — ненависть. — И не все можно простить. Наверное, и не все нужно...
— Что нельзя простить? — спросила журналистка, и Эгон, улыбаясь, представил себе тонкую улыбку старика-учителя.
— Разное бывает. Иногда мелочь, глупость какая-нибудь, что уж больно глубоко врезалась, иногда сломанная жизнь. У кого как. И это непрощенное камнем лежит на сердце и мучит человека. Вот, как совесть, мучит, только совесть — это когда ты сам собой не прощен. А если другой — тогда обида. О ней хочется сказать, но всякие условности не дают: стыд, страх, приличия... Ночь непрощения — это праздник истины. Ночь, когда можно откинуть условности.
«Легко сказать — откинуть, — подумал Эгон, — когда ты их с первым глотком воздуха впитал. Я к этому много лет шел, к сегодняшней ночи». Положив черную собаку на верстак, он принялся заворачивать ее в хрустящую желтую бумагу. Собачий ангел грустно наблюдал за ним. «Ничего, друг, ты мне тоже пригодишься», — подмигнул ему Эгон.
— А подарки? — наседала дотошная радиодива. — У вас принято дарить друг другу, вернее, враг врагу, — Эгону показалось, что она усмехнулась своей шутке, — маленькие предметы... Довольно необычная традиция.
— Через действие слова обретают плоть. Лучше подарить, чем, например, ударить.
— Наверное, такие дары приносят несчастье? Как... — журналистка запнулась, подбирая слово. По интонации чувствовалось, что она озадачена, — … амулеты, только наоборот.
— Несчастье? — переспросил старик, озадаченный ничуть не меньше, но отнюдь не странной метафорой. — Кому? Нет, что вы! Вовсе нет.
Они явно не понимали друг друга.
Эгон со вздохом выключил радио и снял наушники. Тут же в стиснутых пустотой висках разлилось онемение и неприятный зуд — словно голову со всех сторон обложили ватой. Тишину он не любил — разве что лесную, переливчатую, напитанную трелями птиц, всплесками и шорохами. Но в безмолвии постигался смысл, и фрагменты мозаики складывались в картины. Эгону нужно было собраться с мыслями.
Запеленав деревянную фигурку, как младенца, и прикрывая ее полой куртки от холодного ветра, он вышел на улицу. Городок выглядел безлюдным, и в то же время как-то неуловимо копошился за сдвинутыми занавесками, сетчатыми заборами и закрытыми ставнями. Проплывали свечные огоньки в чердачных окнах. Скользили по стенам обращенных к дороге домов чьи-то тени, взгляды и голоса. Путь предстоял неблизкий — за два квартала, потом через мост за городской автобан и дальше по склону холма в нижний город, туда, где жили люди побогаче Эгона. Пока он шел, совсем стемнело. Нижний город был освещен лучше верхнего и сверкал празднично и ярко, точно рыночная площадь перед рождеством. Горели желтые фонари. Во многих садах поблескивали дымчато-лунные «светлячки» на солнечных батареях. В полуголых ветвях яблонь и густых кронах вечнозеленых кипарисов мерцали — похожие на вплетенные в девичьи косы ленты — гирлянды разноцветных лампочек. Холодало, и по краю тротуара начал намерзать тонкий сахарный ледок.
Эгон остановился перед ажурными металлическими воротами, за которыми возвышалась — ему хотелось сказать «вилла» — но на самом деле это был просто большой добротный дом. Именно такой, в котором пристало жить уважаемому человеку, политику, без пяти минут мэру Гельзенкирхена.
«Ну, насчет мэра — это ты загнул, — шевельнулась под полой куртки деревянная собака, уперлась ему в бок жесткой мордой так, что стало больно. — Преувеличиваешь. Выдаешь нежелаемое за действительное».
«Нет, не преувеличиваю, — возразил Эгон, радуясь, что подарок обрел дар речи. — Йохан сможет. Ему везет, потому что все его любят».
Брат сам вышел ему навстречу в шелковом тренировочном костюме и тапочках на босу ногу. Поеживался и потирал руки, все такой же грузный, слегка мятый, будто спросонья или с похмелья, по-медвежьи сильный и неуклюжий. Он казался вдвое массивнее худого, суховатого Эгона, хоть тот и был выше почти на полголовы. И — удивительное дело — эта неуклюжесть и уютная, как бы домашняя помятость сразу, исподволь и ненавязчиво, располагали к себе.
— Ну, брат, заходи. Рад, очень рад... А мои все разбрелись — жена к соседке, дочка к подружке побежала. Сам знаешь, что за вечер сегодня. Эх, посвежело... Да ты проходи, замерз небось? Весь дрожишь.
Эгон криво улыбнулся.
— Да, промозгло.
Они прошли через темную прихожую в уютно освещенный зал. В декоративном камине трепетал иллюзорный огонь — красно-оранжевый лоскуток, бьющийся в потоке воздуха. Эгону было неловко за влажные следы на полу, но разуваться он не стал, да и Йохана, судя по всему, мало беспокоил слегка подмоченный ламинат.
— Ну, брат, давай по маленькой? Мне много нельзя — давление, но чуть-чуть для здоровья полезно.
— Не надо, я не хочу, — замотал головой Эгон, но Йохан уже разливал по стопкам ароматный яблочный шнапс.
— Так что, за встречу? Редко ты заходишь. Совсем меня забыл, брат, нехорошо. Да ты садись, — пригласил Йохан и сам опустился в кресло у стеклянного столика, лицом к поддельному камину. — Дешевка, конечно, но что-то в этом есть. Успокаивает.
— А ты? — Эгон сел, неловко стиснул в ладони холодный стаканчик. — Не забыл? Я, собственно, зачем пришел... Вот, подарок тебе, — он никогда не отличался красноречием, а тут и вовсе словно язык обжег, и теперь тот, больной и вялый, ворочался во рту, и слова получались такие же вялые и больные.
Йохан поставил стопку и посмотрел на него, как в детстве, по-особому, чуть склонив голову набок. Этот прозрачный взгляд, который Эгон много лет назад называл «рентгеновским», как будто говорил: «Ну? Продолжай... Да что ты можешь сказать? Я и так вижу тебя насквозь».
— Вот, — повторил Эгон и, раскутав собаку, протянул ее брату.
— Ну и ну! Да ты настоящий художник, — похвалил Йохан. — Как ты их такие делаешь? Живая, ей богу! Вот-вот проснется и залает. Открой секрет, а?
Он ощупал подарок, скользя подушечками пальцев по гладкому дереву, как слепой или человек, который не верит своим глазам, и снова выжидательно склонил голову. «Ну?»
— Я не могу тебя простить, — начал Эгон и сухим языком облизал пересохшие губы, точно наждаком по ним провел. — Я никогда тебе не прощу («ну, помоги мне, спящая собака!»), что ты был всегда самым лучшим... любимчиком в семье... а я — как бы пасынком, не родным. Нет, погоди, — сказал он быстро, заметив протестующий жест Йохана, — дай договорить. Не перебивай меня, это не принято. Тебя любили и тобой гордились, а я всем мешал. Я был ничем не хуже тебя, но тебя хвалили за успехи в школе, а мне только снисходительно кивали, тебе покупали лучшие вещи, а я донашивал за тобой, меня наказывали за любые провинности, а ты...
— Конечно, не хуже. Разве может один человек быть хуже другого? Но, Эгон, ты заблуждаешься. Я понимаю тебя. Детские обиды, они иногда самые крепкие, но ты неправильно смотришь на вещи. Мама любила нас обоих, а отец... ну, отцы всегда гордятся старшими сыновьями. Наверное, это неправильно, но...
— Помнишь, тебе было семь лет, а мне пять? — спросил Эгон. — Я нарисовал солнышко в твоей школьной тетрадке.
— В учебнике математики. Зеленым фломастером.
— Пусть так. Ну и что? Да сколько он стоил, этот учебник, десять марок? А меня за это солнышко заперли в чулан, на весь день, — Эгон поежился — от воспоминаний детства веяло холодной сыростью, запахом плесени и темным, невыносимым ужасом, как из того чулана. Он отхлебнул шнапс и скорчился в глубине кресла, обхватив себя руками за плечи. — Я несколько часов подряд молотил в стены, кричал, плакал... кажется, даже молился, по-своему, по-детски... а потом просто лежал на земляном полу и представлял себе, что умер.
— Да ты там минут сорок пробыл.
— Нет, целый день. Думаешь, я мог забыть? А когда меня выпустили, все стало каким-то другим. Небо, трава... как будто с них тряпочкой стерли глянец. Знаешь, на что это похоже? Как будто я так и не сумел выйти полностью, и часть меня осталась сидеть в чулане.
Алкоголь не согрел и не опьянил, но приглушил мысли. Эгон затих и присмирел, глядя на иллюзорный огонь. Но лежащая на коленях у Йохана деревянная собака не молчала — продолжала вспоминать.
Материнская нелюбовь подобна проклятью — жестокому, бессмысленному и страшному. Эгон всю жизнь чувствовал себя проклятым. Он так и не научился, как его брат, ловить золотые мгновения — те замаскированные под случайности шансы, которые предлагает человеку судьба. Он всюду приходил слишком поздно, когда его не ждали, и уходил с пустыми руками. Он так и не успел сделать предложение любимой девушке — его опередил Йохан. Пока брат учился в университете на юриста, потом делал карьеру, Эгон брался то за одно, то за другое, искал себя, да все никак не получалось. Менял профессии, переучивался, то кровельщиком был, то садовником. Вот так тянуло его то ввысь, то к земле... Четыре года работал лесником. Именно тогда Эгон заметил, что дерево само ластится к рукам, словно просит освободить, придать форму. Он мог подолгу рассматривать и гладить упавший ствол или почерневший, корявый пень — так долго, что начинал видеть запертую в нем нежно-золотистую душу.
Сперва Эгон увлекся столярным искусством — все, что касалось дерева было для него искусством, не ремеслом. Потом занялся художественной резьбой. Переоборудовал часть доставшегося от родителей дома в мастерскую. Резные фигурки охотно покупали. Много денег это не приносило — о богатстве Эгон не смел и мечтать, ведь есть такие люди, которым суждено всю жизнь оставаться бедными — но на еду и всякие мелочи хватало. Так начался их творческий симбиоз — Эгон освобождал дерево, а дерево освобождало его глубинный, тягучий и горький, как смола, талант.
И Бог бы с ним, с более успешным братом — у каждого своя доля, если уж на то пошло — да засело в груди мелкой щепочкой этакое странное, сосущее чувство, которое Эгон стыдился назвать по имени. Пустыми зимними вечерами память вокруг этой занозы воспалялась, начинала свербить и гноиться, и Эгону делалось не то чтобы больно, но как-то безнадежно-тоскливо.
Вот о чем вспомнила спящая собака. Йохан поблагодарил ее легким кивком, потрепал по жесткой холке и повернулся к Эгону.
— Эх, ты, — вздохнул укоризненно. — Руки у тебя, брат, золотые, а сердце завистливое.
Эгон неловко поднялся.
— Мне пора, пожалуй, а то сейчас твои вернутся. Неудобно будет, если поймут, зачем я приходил.
— Ступай, ступай, — Йохан накинул куртку и проводил его до ворот. — Заглядывай иногда, не чужие ведь... и, знаешь что, давай уже, выходи из чулана.
Снег падал хлопьями. Эгон медленно брел по нарядной, пушистой как будто, улице, опустив голову и комкая в кармане ненужную обертку от подарка. Горло железным кольцом стиснула обида — так, что каждый вдох приходилось с трудом заталкивать внутрь, а каждый выдох буквально выдавливать из грудной клетки. Опять брат произнес нужные, правильные слова, которые Эгону никогда не удавалось подобрать.
Но понемногу — от свежего воздуха, от неторопливой размеренной ходьбы — ему стало легче. У фонаря, в желтом конусе света, стояли двое детей — школьник и школьница. «Маленькие. Первый-второй класс», — отметил про себя Эгон, замедляя шаг.
Он услышал, как девочка сказала:
— Я никогда тебя не прощу, за то, что ты на контрольной...
«Не дал списать что ли? — улыбнулся Эгон. — Или списал?» Конец фразы растворился в морозной тишине, в тихом скрипе снега под ногами, в ровном дыхании ночного города.
«Простишь, милая, — думал Эгон. — Жизнь такая длинная и подлая... А бывает и наоборот — щедра до неприличия. И милости ее — как подарки в ночь непрощения. А контрольная — это ерунда. Пара лет пройдет, и забудешь... А может быть, и нет».
Ему стало тепло, и он вынул руки из карманов, расстегнул куртку. Снег теперь казался клочьями синтепона, вытряхнутыми из разорванной подушки.
«Руки у тебя золотые...» — повторял Эгон слова брата, по-новому, с уважением, разглядывая свои тонкие, все в мелких ранках и царапинах пальцы. Он чувствовал, что наконец-то, сможет простить — если не Йохана, то хотя бы себя самого. Дома его терпеливо дожидался собачий ангел.
За ночь улицы до самых окон завалило снегом. Первые солнечные лучи — розоватые спросонья — удивленно блуждали по мягким пуховым холмикам, силясь угадать в них кусты, скамейки, урны, детские качели и горки. Невыспавшиеся люди, чертыхаясь, откапывали свои машины. Город сверкал белизной, сиял и улыбался, как девочка, идущая к первому причастию.

© Copyright: Джон Маверик, 2011

@темы: любимое

18:40 

Синоптик
Совершенно не осенний ты, Первый День Осени. Скорее, это Агония Августа. Работа, работа, встречи, работа, встречи, жара, пыль, троллейбусы... Отвратительно. Хотя один позитивный момент есть - забрал у Сережи фотки с Эчки-Дага. Вечером у меня будет кусочек Хорошего Лета...

@темы: жизнедеятельность, хрень

11:38 

Синоптик
27.08.2011 в 13:37
Пишет Rowana:

Этот город пропитан морем, водой насквозь:
Открываешь глаза, с ресниц собирая соль.
Этот город, как морок, ветреное лассо,
Остается на коже, крутится у волос.
В этом городе теплый воздух в руках дрожит,
Мелкий дождь за час превращается в водопад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

Этот город ласково тянет меня на дно,
Он целует в висок, ударив меня под дых.
В этом городе слишком много морской воды,
Этот город слишком большой для меня одной.
Ночью в городе даже звезды - почти ножи,
Здесь и радость, и горе быстро идут на спад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

В этом городе небо с синего в голубой
Тает, струится, сливается с горизонтом,
Где Черное море кажется бирюзовым,
Этот солнцем нагретый город - сама любовь.
В этом городе я просыпаюсь всегда с тобой.

URL записи

@темы: любимое

11:29 

Синоптик
Сегодня пасмурно. Может, наконец-то случится дождь? Хотя тогда мне придется ехать в офис и сидеть в интернете там, а не на лавочке в парке. Все-таки работа халявная, жаль, что заряда ноута не хватает на все время безделья.

Вчера закончилась пачка сигарет, купленная в прошлый вторник. Закончилась предательски, вечером, аккурат перед квартирником. А квартирник в ебенях на Героев Сталинграда... Естественно, Rich там найти было нереально. Пришлось довольствоваться галимым Честером. Теперь целую неделю курить дерьмо. Или не курить? Склоняюсь ко второму варианту.

@темы: жизнедеятельность, хрень

20:50 

Синоптик
Так вот.
Теперь я работаю курьером на велосипеде. Ненапряжно, но то, что у меня шестидневка, удручает. Завтра буду звонить на бывшую Ксюшину работу, там хоть пятидневка.
Фестиваль остался на меня и Наташу... Грустно. Ксюша уехала вчителювати на историческую родину, дай Бог, чтобы фест выпал на школьные каникулы и она хотя бы приехала на него посмотреть. Хотя... Видно будет. Может, по выходным будет смываться и помогать его готовить))
Лена, Андрей, Настя уедут во время фестиваля в Москву, на Форум молодых пысьмэнныкив. Остаемся мы с Наташей, реальне.

Сегодня убедился в том, что МАН не закисает - история о том, как Коган с Таратухиным феерически развели Журавлеву, меня порадовала до глубины души.

Ноут все-таки прикольная штука - сижу в парке, тусуюсь в интернете. Рядом велик и в рюкзаке запчастей на мобилки на 500 грн - завтрашние заказы.
Еще жаль, что с Красильниковым на Мраморные пещеры не выберусь, работа-работа... Хотя может и выберусь, завтра видно будет.

Осталось найти адекватное жилье в Симфере, и все будет чудненько.

Кроме того, что мой лучик далеко...
И стихи не пишутся. Надо взять себя в руки и сесть вечерком.

@темы: внутренняя начинка, жизнедеятельность

01:45 

Синоптик
Завтра я найду время зайти сюда и адекватно все разложить по полочкам.
А сегодня - тупящий интернет и желание уехать в Белокаменную.
Подальше

@темы: внутренняя начинка, жизнедеятельность

02:05 

Синоптик
Чувствую себя Сталкером из Булычевского рассказа 'Спасите Галю!' Он тоже любил влезать во всякие зоны (читай - жопы) ради бескорыстного спасания окружающих. Впрочем, о чем это я, он был корыстен, очень даже

@темы: академия долбоебизма, внутренняя начинка, жизнедеятельность

17:50 

Синоптик
Перечитал в старом блоге стихо Бродского, которое я постил год назад, в прошлом августе.

Я сильно изменился за этот год. Год нахождения в подвешеном состоянии не прошел даром. Я научился идти к цели до конца, я научился смиряться с преградами и расстояниями - внешне, а внутренне - искать пути преодоления их. Теперь я воспринимаю этот стих совершенно иначе.

Бродский. Август
(1996)

Маленькие города, где вам не скажут правду.

Да и зачем вам она, ведь всё равно -- вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.

Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди -- река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.

Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
где взгляд, в котором читается "Будь ты проклят",
прямо пропорционален отсутствующей толпе.


@темы: цитаты, вырванные из контекста, любимое, внутренняя начинка

11:56 

Синоптик
Сегодня родились Александр Грин и Сергей Жадан.
Кому бы пришло в голову их сравнивать? Но эти строки Жадана почему-то напоминают мне Грина:

От уличного дождя сбегая в аудитории,
в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза;
щедрой рукой время зачерпывает из своих водоемов
и сыплет в твои ладони
горсти моллюсков и улиток,
метеоритов и речных камней.

Когда-то все вокзалы моего города в эту пору
останавливались, словно будильники
с тысячей ослабевших пружин;
спрятавшись под небо,
летевшее с двумя светилами,
будто человек с двумя сердцами,
рыжеволосые девчонки, державшие сумерки на кончиках языков,
пели песню, в которой, будто в угле,
было много старого оружия, одежды и истлевших тарантулов;
и с холма, где заканчивался город,
видно было железную дорогу,
которой добирались домой рабочие.

Сколько огня, сколько слез, сколько угля
выгорело в легких, парусах, которые натягивались
в шахтерском поселке.
Зачем, скажи, небо собирает все свои лакомства,
товары и светила
и, повернувшись, исчезает за холмом?

За каждый невидимый выдох измученных за ночь мотыльков,
за каждого из сирот, которые каждое утро складывали постель, словно парашюты,
за каждый из кларнетов в твоем горле, которые не дают тебе просто дышать,
превращая голос в тень, а джаз в болезнь,
заплачено нашей жизнью.
Держись ко мне ближе. Вынесенный в заголовок,
опыт встанет, как строительные леса,
крепя нестойкие еще детские легкие
проводами и мелом.

И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали. Лишь посмотри —
сквозняки гуляют от границы до границы
и неразорвавшимися бомбами во тьме лежат вокзалы
и ночные одинокие экспрессы, будто ужи в озерах,
плавают во тьме, всплескивая хвостами,
вокруг твоего сердца.

@темы: любимое, поэтико

17:11 

Синоптик
Август безнадежнее ракового больного,
С пеной у рта об этом кричит прибой.
Голограммой в воздухе вязнет святое слово,
Которое мокрый, радующийся, ночной,
На причале, не боясь показаться странным,
Ты кричал волнам. И ударенное под дых
Волнорезом море корчилось, словно в ванной
Перед зеркалом инсультирующий старик.

Август молится осени. Падает на колени,
И листья летят на лица, плащи, зонты,
Чемоданы усталых родственников из Тюмени,
Спешащих на рейс, боящихся высоты.
В августе это может случиться с каждым -
Выдох, вдох - и вот ты опять один.
Тогда почему-то становится самым важным
Каждый изгиб усталых её морщин.

______
Спасибо всем тем, кто вчера вечером и сегодня утром направлял мои размышления в нужное русло.

@темы: стихи, внутренняя начинка

15:48 

Синоптик
Наступление осени становится все более явным. Я снова начинаю ковыряться в себе, я хочу желтых листьев под ногами. Мне нужны холод, морось и туман.
А лето, как безнадежный раковый больной, продолжает корчиться в судорогах моря, которое стремительно сереет, как тлеющая сигарета.
Если октябрь выдастся туманным и серым, будет забавно.

Черт, - перечитал и понял, что сейчас сварганю из этого стихо!

@темы: внутренняя начинка, жизнедеятельность

11:50 

Синоптик
В моем правом полушарии живет паук.
Он свил себе гнездо из моих идиотских мыслей,
Из твоих истерик и моих разлук.
Чтобы его извести, я ем анальгин и лук.
У него восемь ног, и на каждой из них - каблук,
Острый и грязный,
Которым он целится в мой воспаленный мозг
И какой-нибудь нерв обязательно лопнет,
Как заржавелый трос.
Каждое утро у паука физкультура - подтягивание и кросс,
Поэтому каждое утро я просыпаюсь
С заложенным правым ухом.
Я говорю ему: "Милый, родной, зараза,
Неужели ты веришь слухам,
Нелепым сказкам, волшебным фразам,
Предзнаменованиям и прочей там ерунде?
Все это глупости, как хождение по воде."
Он молчит.
Я срываюсь на крик, матерю его,
А потом захлебываюсь в хриплый шепот.
Он выслушивает меня до конца
И под ритмичный сердечный топот
Начинает свой монолог.
"Какой же ты, все-таки, - говорит он, - лох,
Если и вправду думаешь,
Что я от тебя избавлюсь.
Да, именно Я от тебя,
Потому что весь твой истеричный аналог травли
Меня привлекает в тебе все сильнее с каждым апрельским днем.
Пожалуй, я сделаю ход конем
И объясню тебе пару простых моментов.
Во-первых, не думай, что я безвреден, -
Я опаснее пистолетов
И страшнее сплетен.
Ты не забудешь меня ни зимой, ни летом.
Во-вторых, я открою тебе секрет -
Ты не уникален.
Я прихожу к каждому - в разных обличьях, правда,
Но даже Сталин
Меня боялся, когда стоял во главе Империи.
А мне нравилось с ним беседовать о Молотове и о Берии,
Правда, это вне моей компетенции, но меня это забавляло.
В общем, не думай об уникальности,
Здесь уникальностью даже и не воняло.
А в-третьих, тебе, пожалуй,
Будет интересно выяснить мое имя,
Уверен, от этого ты станешь на порядок мной одержимей.
А зовут меня не Легион
И уж тем более не Иегова.
Глупые мальчики называют меня Огнем,
Глупые девочки именуют меня Любовью."
Паук заканчивает монолог,
Достает зажигалку и прикуривает сигарету.
Но несмотря на весь свой высокопарный слог,
Паук начинает чахнуть и умирает к лету.

@темы: стихи

Горизонтальное положение

главная